Михаил Кожемякин (m1kozhemyakin) wrote in mil_history,
Михаил Кожемякин
m1kozhemyakin
mil_history

Categories:

Константин Симонов в начале пути военного писателя и пропагандиста.


Константин Симонов беседует с румынскими пленными, 1941.

Если символом советской пропагандистской публицистики в годы Великой Отечественной войны можно назвать Илью Эренбурга, Константин Михайлович Симонов (1915-1979) по праву считается летописцем и героическим певцом войны. Или, выражаясь не столь возвышенно, «фронтовым репортером», который в реалистичной и одновременно высокохудожественной манере вел свой почти четырехлетний репортаж с театра военных действий, а зачастую - непосредственно с поля боя. Максимально возможная конкретика сюжета, соответствие темы положению на фронтах и стоящим в данный момент перед Красной армией боевым задачам – вот общая черта публицистики, поэзии, прозы и драмы Константина Симонова военных лет, заслужившей бесспорную репутацию классики жанра и эпохи. При этом, а, быть может, и благодаря этому, «военное» творчество этого выдающегося советского литератора несет и совершенно очевидную пропагандистскую и агитаторскую нагрузку. Здесь вполне уместно предоставить слово исследователю творчества К.Симонова Леониду Лазареву. «Все, что создавалось советскими писателями в годы войны, было подчинено одной задаче: укрепить силу духа тех, кто сражался на фронте… и работал для фронта в тылу. Лозунг «Все для фронта, все для победы!» распространялся и на искусство. Резко возрастало в ту пору значение его воспитательного потенциала, оно брало на себя пропагандистские функции. Решалась эта общая для всех художников задача разными способами… Симонов стремился глубже проникнуть в мир чувств воюющего современника, там отыскать то, что было основанием нашей конечной победы – в этом была гарантия его успеха!». «…Он обычно изображает то, что видел своими глазами, делится тем, что пережил сам, или рассказывает историю какого-то человека, с которым его свела война. В его произведениях всегда есть повествовательный сюжет, и часто они напоминают новеллу… Задача Симонова – раскрыть то, что в старину называли духом армии…». Несмотря на то, что эти строчки написаны в «заидеологизированные» 1970-е годы, лучше о творчестве К.Симонова не скажешь!
Здесь будет уместно привести краткий политический и психологический портрет самого К.Симонова, который объяснит и определит очень многое в его творческой и военной биографии. Ставший членом ВКП(б) только в 1942 г. (в 27 лет, относительно поздно по меркам того времени), Симонов, тем не менее, всю свою сознательную жизнь являлся идейным коммунистом-большевиком по своим убеждениям, образу мысли и поведению. Его коммунизм не был защитной окраской, как, например, для жившего в постоянном страхе перед наказанием за декадентскую парижскую молодость Ильи Эренбурга. Он не был карьерным соображением, как для тайного, а порою и явного антисоветчика Александра Твардовского, сына раскулаченного крестьянина. Он даже не был единственно возможным жизненным путем, как для «администратора советской литературы» Александра Фадеева, пришедшего к перу по дорогам революции и Гражданской войны. К.Симонов действительно искренне верил в советский строй и самоотверженно трудился ради него. Пожалуй, наиболее парадоксально, что корни этого классика советской литературы были не просто «непролетарскими». Константин (настоящее имя – Кирилл) Симонов, происходил, как было принято говорить в ту эпоху, из «махровых бывших». Его отец, Михаил Агафангелович Симонов, кадровый офицер царской армии и выпускник Академии генерального штаба, произведенный в генеральский чин в годы Первой мировой войны (фронтовой послужной список Симонова-старшего включает командование 12-м Великолуцким пех. полком и должность начштаба 43-го корпуса), оказался в 1920-х гг. в числе «белоэмигрантов» в Польше. Мать, Александра Леонидовна, и вовсе была урожденной княжной Оболенской. Оказавший большое влияние на формирование характера Константина Симонова отчим (супруг матери с 1919 г.) Александр Иванищев, хоть и служил в РККА, также был в прошлом офицером Российской императорской армии. Тем не менее, советский патриотизм, преданность идеалам партии большевиков и социализма были для Симонова осознанным и окончательным выбором.
Принято считать, что натура писателя изменчива и, как писал еще Виктор Гюго, «за жизнь он проживает несколько жизней». В отношении К.Симонова, следует с уверенностью отметить: он прожил только одну жизнь, и это была жизнь поэта-пропагандиста и литератора-политрука. А он если и допускал идеологические шатания, то, как говорится, «только вместе с генеральной линией партии». Однако не менее ошибочно было бы характеризовать К.Симонова и как лишенного индивидуальности глашатая советских лозунгов, имеющих сомнительную ценность, сочинениями которых активно прирастала советская литература. На фоне слишком часто обезличенных сталинским режимом современников фигура К.Симонова возвышается едва ли не до эпических масштабов. Она такова не только благодаря разностороннему и признанному во всем мире литературному таланту (голос поэтов обычно сравнивают со звуками лиры, или, в крайнем случае – трубы; голос Симонова будет верным сравнить с залпом дивизиона «гвардейских минометов»). Несомненное личное мужество, не раз проявленное во время фронтовых командировок (под Могилевом он вырывался из-под огня германских танков на изрешеченной осколками полуторке, на Карельском фронте ходил в разведку в тыл финских войск, высаживался с морской пехотой на Керченский полуостров, летал в корреспондентские командировки за границу над контролируемой противником территорией), воинствующая принципиальность и готовность драться с кем угодно за свою позицию (тем трагичнее переживались те немногие эпизоды, когда К.Симонов был вынужден уступить высоким партийным «хозяевам жизней») и даже драматическая любовь к секс-символу советского экрана – роковой блондинке Валентине Серовой, свидетельствуют: перед нами мощная и неоднозначная личность.
Довоенная биография Константина Симонова довольно характерна для советского юноши из интеллигентной семьи «служащих» и хорошо известна. Странствия с отцом-военным по гарнизонам и военным городкам, неизбежное Фабрично-заводское училище (ФЗУ) и «рабочий дебют» в большой жизни (токарем на авиационном заводе, а потом - ближе к искусству – в механическом цеху «Межрабпромфильма»), первые любительские опыты стихосложения, поощрительная оценка «старших товарищей» и учеба в Литературном институте, стихи и книги в промежутках между студенческой скамьей и рабочими сменами. К характеристике К.Симонова как военного пропагандиста это может добавить только наличие жизненного опыта. Гораздо важнее воспитание, полученное им в кругу семьи, где со стороны матери-дворянки имело место основательное домашнее образование, а со стороны отца – типичные военно-педагогические приемы. «Атмосфера нашего дома и атмосфера военной части, где служил отец, породили во мне привязанность к армии и вообще ко всему военному, привязанность, соединенную с уважением. Это детское, не вполне осознанное чувство, как потом оказалось на поверку, вошло в плоть и кровь», - писал Симонов в своей автобиографии. Впервые надев форму только в 1939 г., когда он по предписанию Политуправлению РККА был направлен на Халхин-Гол в качестве военного корреспондента газеты «Героическая красноармейская», Константин Симонов, тем не менее, всю жизнь оставался военным в душе. Это накладывало характерный отпечаток на его образ мысли и систему ценностей. Пожалуй, за исключением Героя Советского Союза Сергея Борзенко, он был самым «военным» из всех советских литераторов военной поры.
Советско-японский вооруженный конфликт на реке Халхин-Гол 11 мая – 16 сентября 1939 г., известный также как Наманганский инцидент, стал для Константина Симонова дебютом в роли военного корреспондента и писателя. Дебютом, можно сказать, блестящим с творческой точки зрения: цикл стихотворений «Соседям по юрте» (1939), поэма «Далеко на Востоке» (1939-41), пьеса «Парень из нашего города» (1940-41) сделали имя молодого автора популярным у читающей публики в СССР и впервые по-настоящему известным в литературных кругах. Фронтовые картины, свидетелем которых К.Симонов стал в Монголии, предстают в его описании предельно естественно и даже несколько натуралистично. В то же время, каждое из произведений «Халхин-Голского цикла» пронизано духом жестокой романтики борьбы, суровой красоты воинского подвига и уважения к званию и службе солдата. Улавливаются аналогии с военными стихами Редьярда Киплинга, Джона МакКрэя и других певцов «британского имперского духа»: вопреки присутствию советских идеологических постулатов, Халхин-Гол Симонова предстает как «война в колониях», которую ведут за тысячи километров от империи ее доблестные войска ради могущества и величия своей страны. Рыцарское отношение к противнику - солдатам и офицерам японской императорской армии - также роднит советского автора с «товарищами по цеху» из Великобритании. Точнее всего его выражает предельно емкое двустишие из стихотворения «Танк»:

Да, враг был храбр.
Тем больше наша слава.

Совсем не в духе изображения «коварных самураев» в советской пропаганде, японцы у Симонова предстают противником не только сильным и храбрым, и потому заслуживающим уважения, но и достойным человеческого сожаления.

Там, где им приказали командиры,
С пустыми карабинами в руках
Они лежали мертвые, в мундирах,
В заморских неуклюжих башмаках.
Еще отбой приказом отдан не был,
Земля с усталым грохотом тряслась,
Ждя похорон, они смотрели в небо;
Им птицы не выклевывали глаз.
(«Орлы», 1939)

Коллективный образ японских солдат приобретает персональное воплощение в поэме «Далеко на Востоке», где поэт мастерски рисует образы двух типичных «воинов империи Ямато» времен Второй мировой войны: солдата, выходца из простонародья, и поручика, потомка самураев. Достойно восхищения правдоподобное описание быта и моральных традиций японских вооруженных сил того времени, которое вполне можно вставить как иллюстрацию даже в научную работу по этой теме:

Новобранца приводят в роту отец и мать.
Они благовоспитанно улыбаются,
Старые, грустные люди.
Не улыбнуться – невежливо (…)
- Господин поручик,
Мы благословляем этот счастливый
День, когда он переходит от нас к вам.

Поручик завтра рядом с их сыном,
Не сгибаясь, пойдет через море огня.
Он не будет беречь ни себя, ни его.
Но сейчас, по обычаю, он говорит:
- Отныне я ему мать и отец.
Отныне он у меня
Самый нежно хранимый сын в моей роте. –
И тоже улыбается из приличия.

К.Симонов насыщает описание врага массой мелких этнографических деталей, демонстрирующих отличное знание японской культурной и воинской традиции, вооружения и боевого стиля врага. Здесь и «рисовый веер» цветов национального флага («Когда ротный флажок падает из ослабевших рук / веер приобретает особое значение»), и бамбуковый шест с противотанковой миной на конце (указана его точная длина), и солдатский журнал с пропагандистскими картинками… Несомненно, в духе советской идеологии поэт подчеркивает социальные и классовые различия между японскими поручиком и солдатом («у него нет сорока поколений предков / с гербом и двумя мечами»). Для усиления этого контраста Симонов использует разницу их менталитета: первый мечтает о славе, второй – «чтобы ранило только в руку или в ногу», что не совсем сочетается с широко известным фаталистическим презрением «воинов микадо» к смерти. Но в целом и японский офицер, который погибает в бою с прорвавшимися советскими танками, и рядовой, судьба которого остается неизвестной, выглядят в поэме «Далеко на Востоке» не безликими «империалистическими агрессорами», а весьма самобытными литературными героями, описанными объективно и с долей сочувствия их несчастливой судьбе.
Подобное непредвзятое отношение к врагу нехарактерно для советской литературы не только конца 1930-х - начала 1940-х гг., но и более позднего периода. Чем обуславливается оно в «Халхин-Голском цикле» К.Симонова, сейчас остается только гадать. Известен неподдельный интерес этого автора к Японии, где ему довелось побывать в послевоенные годы и оставить об этом интересные путевые зарисовки. Возможно, главную роль сыграл общий моральный климат этого конфликта, крайне далекий от беспримерного напряжения Великой Отечественной. Отметим, что реального ожесточения по отношению к японцам у военнослужащих Красной армии на Халхин-Голе не наблюдалось: бои велись на «чужой» монгольской территории, случаи жестокого обращения врага с пленными красноармейцами носили единичный характер, люто возненавидеть «самураев» было просто не за что. Не последнюю роль сыграли и идеи международной классовой солидарности, широко пропагандировавшиеся среди красноармейцев «политсоставом»: в японском солдате предлагалось видеть «обманутого рабочего или крестьянина», которого вполне можно «сагитировать». Учитывая доказанную в последующие годы войны фанатичную преданность японцев кодексу своих патриотических и общественных ценностей (основанному на самурайском «Бушидо», адаптированном в ХХ в. для всех слоев населения империи), слабо верится, что советская агитация возымела бы среди них успех. Однако отдал должное подобным иллюзиям и К.Симонов в своем стихотворении «Самый храбрый» (1939), где рассказывается о репатриируемом японском военнопленном, трогательно прощавшимся с «советскими товарищами».
Надо сказать, что отношение Константина Симонова к японским военнослужащим не стало для него моделью для создания «образа врага». Очевидно, что в яростные годы Великой Отечественной, когда все возможные законы и обычаи ведения войны были попраны, «рыцарство» было бессмысленно и даже гибельно. Но отношение Симонова к основным категориям врагов Советского Союза в 1941-45 гг. определилось и приобрело характерные художественно-выразительные и пропагандистские формы еще в предвоенные годы. Назовем этих врагов общеприменимыми в те годы терминами – «фашисты» (подразумеваются почти исключительно немцы; все остальные «фашисты» всегда конкретизировались указанием национальной принадлежности – итальянские, испанские и т.д.) и «предатели» (доморощенные коллаборационисты и белоэмигранты).
В конце 1930-х гг. ощущение близости решающего столкновения между гитлеровской Германией и СССР буквально витало в воздухе, и всегда остро чувствовавший дух времени К. Симонов не мог остаться в стороне. Ощущение «немецкой угрозы» имело, по всей видимости, не только «советские» и антифашистские корни. Отец и отчим Симонова были фронтовыми офицерами и героями Первой мировой (Георгиевское оружие и ордена отца, «солдатский» Георгиевский крест отчима), и этот советский литератор мог назвать «германцев» своими наследственными врагами.

Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,
Мы вспомним через много лет,
Что в землю врезан был краями
Жестокий гусеничный след,
Что мял хлеба сапог солдата,
Что нам навстречу шла война,
Что к западу от нас когда-то
Была фашистская страна.
(«Новогодний тост», 1937)

Эти строки Константин Симонов написал не в тяжелый час беспорядочного отступления Западного фронта летом 1941 г., и даже не на кровавой Курской дуге два года спустя, а в 1937 г.! Хронологию пропагандистского фронта К.Симонова в рамках советско-германском идеологического и военного противостояния было бы правильно исчислять именно с этого времени. Впрочем, в 1937 г. молодой Симонов достиг уровня не выше агитатора-любителя, живописавшего для боевой советской молодежи триумфальные перспективы столкновения с нацистской Германией в духе скандально известного фильма Ефима Дзигана «Если завтра война» - «малой кровью, могучим ударом, на чужой территории».

За тех, кто вдруг из тишины комнат,
Пойдет в огонь, где он еще не был,
За тех, кто этот тост через год вспомнит,
В чужой земле и под чужим небом!
(«Новогодний тост», 1937)

…Очевидно, под каким небом – «под Кенигсбергом на рассвете», как пишет К.Симонов в стихотворении «Однополчане» (1938). С присущей его поэзии прямотой, не опасаясь последствий, уже тогда он однозначно называет будущего врага СССР и ставит конкретные цели войны с ним:

Настанет день, когда свободу
Завоевавшему в бою,
Фашизм стряхнувшему народу
Мы руку подадим свою.
В тот день под радостные клики
Мы будем славить всей страной
Освобожденный и великий
Народ Германии родной.
Мы верим в это, так и будет,
Не нынче-завтра грянет бой…
(«Ледовое побоище», 1937)

Рвущаяся на бой с немецким фашизмом боевая муза начинающего литератора еще пребывает в плену постулата о «пролетарском интернационализме» (равно как и большевистского тезиса об «экспорте революции»), однако первый камень в создание у своего читателя четкого образа врага уже положен. Пропагандистский антигитлеровский фронт Константина Симонова открыт – за три с лишним года до 22 июня 1941 г. Показательно, что открыт по глубокому личному убеждению самого поэта, а не по заказу или рекомендации «руководящих партийных товарищей». К.Симонов неоднократно возвращается к этой теме в предвоенные годы, не боясь конкретизировать образ врага даже несмотря на пресловутый Пакт Молотова-Риббентропа (Советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 г.) и хитрые заигрывания сталинского режима с Третьим рейхом. Следует, однако, признать, что «ответственные товарищи» не предпринимают никаких попыток «заткнуть ему рот», что может служить дополнительным подтверждением отсутствия у советского руководства долгосрочных иллюзий в этом отношении.
«Предвоенные» немцы Константина Симонова предстают в первую очередь в исторической поэме «Ледовое побоище» (1937), повествующей об этом легендарном событии истории Новгородского княжества ХIII в. Не стоит заблуждаться – и рыцари Тевтонского ордена из основной части поэмы, и солдаты кайзеровской армии, оккупировавшие Псков в 1918 г., выведенные в прологе и эпилоге поэмы, – не исторические персонажи. Это те самые немцы-«фашисты», с которыми советскому народу еще предстоит сойтись в смертельной схватке. Вот они:

Для устрашенья населенья
Был собран на Сенной парад.
Держа свирепое равненье,
Солдаты шли за рядом ряд.
Безмолвны и длинны, как рыбы,
Поставленные на хвосты (…)
Германцы были в прочных касках,
Пронумерованных внутри
И сверху выкрашенных краской
Концерна "Фарбен Индустри".
(1918)

…Или:

Над ними на древках тяжелых
Качались черные кресты.
Оруженосцы сзади гордо
Везли фамильные щиты,
На них гербов медвежьи морды,
Оружье, башни и цветы.
Все было дьявольски красиво,
Как будто эти господа,
Уже сломивши нашу силу,
Гулять отправились сюда.
(1240-42)

Детали и подробности, знакомые по «Халхин-Голскому циклу», использованы здесь, чтобы показать врага несколько в другом ключе – как безжалостную и бесчеловечную силу. Впрочем, зачем «эти господа» явились в Россию, Константин Симонов показывает предельно конкретно, особо акцентируя внимание на грабительском, мародерском аспекте немецкой оккупации, и средневековой, и – оккупации 1918 г.

Вели войну в ливонском духе:
Забрали все, что можно брать;
Детишки мрут от голодухи,
По селам не на чем орать.
(1240-42)

Тянули скопом, без разбора,
Листы железа с крыш псковских,
Комплект физических приборов
Из двух гимназий городских (…)
Окончив все труды дневные,
Под вечер выходил отряд
И ручки медные дверные
Снимал со всех дверей подряд.
(1918)

…Насчет эпизода с медными ручками, который мог бы показаться пропагандистским преувеличением, следует отметить, что в период Первой мировой войны Германия, испытывавшая острый недостаток в цветных металлах, действительно провела компанию по изъятию «бытового медного лома» со всех оккупированных территорий - от Бельгии до Царства Польского. В остальном прослеживается прямая аналогия с текстами, впоследствии написанными на эту тему советскими авторами. Не будет преувеличением сказать: Константин Симонов предвосхитил трактовку немецкого нашествия, распространенную в советской литературе и пропаганде в военные годы, обогнав «официоз» на несколько лет.
И, тем не менее, в своей трактовке немцев Симонов - человек и поэт вступает в противоречие Симоновым-пропагандистом и солдатом. Даже в годы Великой Отечественной непримиримая ненависть к захватчикам во многих его литературных и публицистических произведениях соседствует с наделением отдельно взятого врага вполне человеческими чертами. Не исключено, что Симонов, изнутри узнавший войну во всех ее омерзительных подробностях, пришел к глубокому пониманию трагического парадокса: самые жестокие военные преступления зачастую совершаются совершенно обычными, на первый взгляд, людьми, которых идеология или ярость лишили «моральных тормозов». Особенно контрастно вырисовывается специфический образ врага в исполнении Константина Симонова на фоне созданных многими советскими пропагандистами (в первую очередь - Ильей Эренбургом) колоритных портретов «немецко-фашистских зверей, лишенных всего человеческого». На раннем этапе творчества, в предвоенные годы, размышляя над могилами немецких солдат 1918 г., Симонов-поэт признается:

Мне жаль солдат. Они служили,
Дрались, не зная, за кого,
Бесславно головы сложили
Вдали от Рейна своего.

И тотчас вступает Симонов – пропагандист и солдат:

Мне жаль солдат. Но раз ты прибыл
Чужой порядок насаждать -
Ты стал врагом. И кто бы ни был -
Пощады ты не вправе ждать.

Что ж, строки по-рыцарски безупречные и с патриотической, и с этической точки зрения…
Рядом с тяжеловесными и жестокими образами немцев-захватчиков, средневековых или недавних, Константин Симонов уже в 1937 г. помещает их главных помощников на захваченных землях – предателей-коллаборационистов. Разоблачая «иностранных агентов», автор следует « духу времени», и, тем не менее, обращением к «скользкой» теме коллаборационизма он также предвосхищает трагические события 1941-45 гг. – осознанно или нет. Пособник оккупантов у Симонова – персонаж отвратительный и опасный одновременно. Для описания этих «сукиных детей» он не жалеет желчи и презрения, находя и для псковского посадника Твердило из XIII в. (ошибочно названного «князьком»), и «пятерых городских землевладельцев», приветствовавших немцев в 1918 г., крайне похожие выражения и обороты:

Он и друзья его просили
И просят вновь: собравши рать,
Должны ливонцы пол-России
В ближайший месяц отобрать.
(1240-42)
Они покорнейше просили:
Чтоб им именья возвратить,
Должны германцы пол-России
В ближайший месяц отхватить.
(1918)

К.Симонов завершает поэму «Ледовое побоище» яркой параллелью между историей и современностью, указывая врага:

Сейчас, когда за школьной партой
"Майн Кампф" зубрят ученики
И наци пальцами по картам
Россию делят на куски…

…Интересная подробность – это редкий случай, когда гитлеровцы, обыкновенно именовавшиеся в советской пропаганде «фашистами», названы своим самоназванием – «нацисты». Далее следует предсказание неизбежности победы Советского Союза, уже упоминавшееся выше. С этим предсказанием перекликается финальная сцена другого предвоенного произведения Константина Симонова – пьесы «Парень из нашего города» (1941), в которой главный герой, советский офицер-танкист, произносит следующий монолог, очень смелый для краткой предвоенной эпохи дипломатического лавирования сталинского режима в отношениях с гитлеровской Германией: «Пройдет, может быть, много лет и (…) в последнем фашистском городе поднимет этот последний фашист руки перед танком, на котором будет красное, именно красное знамя». Пока «руководящие товарищи» колебались с выбором врага, «не поддавались на провокации, усиливали наблюдение» (а заодно и «стирали провокаторов в лагерную пыль»), Константин Симонов, «очарованный певец» Советского Союза, уже знал, с кем народу и ему самому предстоит скрестить оружие.
К началу Великой Отечественной войны К.Симонов подошел значительно повзрослевшим - не столько творчески (его талант ярко раскрылся практически с самого начала), сколько профессионально, как военный пропагандист. Он получил свой первый боевой опыт на Халхин-Голе, и, что еще важнее, окончил курсы «коррсостава военной печати» при Военно-политической академии им. Фрунзе (осень 1940 – июнь 1941 г.). Таким образом к мощному поэтическому таланту и бесспорной идеологической убежденности прибавилась теоретическая база. Немаловажно, что приобретенные на курсах военно-теоретические и военно-прикладные знания позволили автору оценивать свои фронтовые впечатления со знанием дела; причем и с точки зрения полевого командира, и с точки зрения бойца, и даже с оперативно-тактической точки зрения, что делает его творчество 1941-45 гг. таким жизненным. Именно эти составляющие и создали Симонова-пропагандиста таким, каким он проявил себя в годы Великой Отечественной войны.
______________________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments