172. Будни войны. Везение летчика Уржунцева.

Продолжение поста 171.

Первый – это было в конце октября 1941 года. Мне было приказано бомбить или вернее разбомбить мост через небольшую речку. Сейчас название ее не помню, недалеко от Малоярославца. Немцы рвались к Москве, и наши войска остановили их на этой речке по дороге Малоярославец – Подольск. Вылетел с аэродрома города Ярославль. Москву обошли с востока, и вышли на Подольск. Штурман был у меня молодой. Фамилию его не помню. Вышли на дорогу Подольск – Малоярославец. Один из полка, больше самолетов не было, ибо нас тогда немцы сильно потрепали. Я-то полетел с экипажем другого летчика, что-то он не полетел, причину сейчас не помню. Полет был днем, часов в 11-12 дня. Я и сам по карте проверял полет, но для подтверждения все время спрашивал штурмана какой пункт под нами. И вот когда от Подольска шли вдоль шассе на Малоярославец, на высоте 600-700 метров облачность была 10 баллов. Договариваемся, как будем делать заход.

Мне очень хорошо было видно, как на дороге, рядом с которой мы шли, стояли санитарные и другие машины. Только думаю, как меня там встретят истребители и ЗА.

Один, как перст, все будет направленно на нас. Наши будут смотреть, а немцы будут бить. И вот подходим к цели. Смотрю, справа нас обходит, т.е. обгоняет звено Пе-2.Тоже шли бомбить эту же цель.

И когда подошли к цели, Пе-2 развернулись и пошли в пике на этот мост. И мы за ними, только мы с горизонтального полета бомбили. Пе-2 отвлекли трех истребителей на себя. Это мне хорошо было видно - все происходило рядом. Но на мою долю досталась ЗА. Когда я шел следом за Пе-2 и производил бомбометание, то хорошо помню, что до тех пор, пока штурман не доложил, что бомбы сбросил, ЗА почему-то молчала. Она начала после сброса бомб стрелять. Но я шел впритирку к облакам и вдоль дороги, а Пе-2 поперек дороги вдоль речки. Я хорошо видел, как они пошли в пике на мост, а за ними три Ме-109. Получилось вот такое перекрестие, но «пешки» уже от цели отошли, я их наблюдал впереди и этот промежуток времени мне показался очень долгим. Очень не хотелось мне встречаться с истребителями. И когда мне штурман сказал, что бомбы сбросил, я скорей в облака и вот при входе в облака начали бить зенитки. Но я скажу, что просто невольно стал скользить, весь зенитный огонь оказался рядом, но справа. Потом, когда вошел в облака, еще больше дал «ноги», т.е. поддал газу, и отвернул от курса входа. Облачность была не мощная, и я быстро вышел вверх, а зенитки еще били, но уже в стороне. Тогда и развернулся на обратный курс. Иду сверху облаков, не решаюсь снижаться под облачность, чтобы не встретиться с истребителями противника. Так и шли сверху облаков. Когда все же вышли под облака, говорю штурману, чтоб дал курс домой и восстановился с местом нашего нахождения. Он мне дал примерный курс, пока восстанавливались. Он и я смотрим в оба. Но что мне, все привычно - и курс держу и скорость соблюдаю, хотя погода была отличная, но все равно, чувствую, что как-то не так. Подлетаем к крупному городу, смотрим - по курсу аэродром, с него взлетает истребитель. Но я знаю, что находимся на своей территории, даже думаю, если и посадит, то у себя все узнают, где и откуда, и отпустят домой. Но штурман, наконец, опознал и говорит, мол, товарищ командир – это Иваново. Ну, говорю, давай курс домой. Тут подошел к нам И-16, обошел нас и сразу на снижение. Никакого сигнала не дал, а мы прямехонько на Ярославль.

Вот тоже повезло, выручили в самый критический момент наши «пешки».

На этом заканчиваю. Мне кажется, что остальные такие рядовые полеты… они закончились благополучно, я жив, я существую, как говорится. Или вернее выразиться – много было еще «голевых моментов», пока закончилась война…

Анатолий Михайлович! От Ушакова С.Ф. вы знаете, что я был в плену. Но он ошибся. Когда вы были у меня, я вам тогда не сказал об этом, просто забыл. Так этим человеком был Горбунов Илларион Иванович! Он был в плену, бежал. Сбили его над Кенигсбергом. Он сам недалеко от вас должен быть… из Новосибирска кажется.

В конце 1947 года его перевели на Дальний восток в Корею. Денежная реформа как раз его застала в дороге. Его туда перевел зам командира полка. Больше о нем ничего не могу сказать…

Напишу еще про один полет. Мне кажется, я его описал в первый раз, но концовка, как я посчитал, никакого интереса не представляет…

Было задание – бомбить станцию Ржев. Создать очаги пожара на станции для прицельного бомбометания для идущих за нами экипажам.

Экипаж был такой – я, штурман Смирнов Паша, он у Бабенко был замполитом, радистом летел Петрухин… или Хабаров, точно уже не помню, и конечно стрелок. Пришли, цель нашли хорошо, отбомбились зажигательными бомбами и создали три очага пожаров, посмотрели, как бомбят наши экипажи, снизились, походили по дорогам. Немцы в то время перли и в тылу у себя не соблюдали светомаскировку, по дорогам ехали с зажженными фарами. И вот, когда нужно было идти домой, штурман дал мне неправильный курс.   Я набрал высоту 1200 метров и говорю штурману, что мы не туда идем. Штурман подтвердил курс и сразу впереди слева зажегся прожектор. Он говорит, что это прожектор в (здесь не понятно), а сейчас еще пройдем немного и развернем влево, Москва останется справа, пройдем между Клином и Москвой. Но штурман ошибся. Это была Москва. Полет был с 6-го на 7-е ноября 1941 года. Под праздник.

Ну, думаю, напоролись! Сейчас нам дадут, мало не покажется! Как вам описать, что хотел я в этот момент? Только одно - развернуться в момент и уйти обратно со скоростью, что мочи в моторах было… Но только стал разворачиваться увидел впереди аэростат заграждения. Я резко в другую сторону и там аэростат. Я резко пошел на снижение и увидел впереди реку. Это была Москва-река. Я на нее стал просто планировать, нужно было как-то выходить из этого ада. А сам думаю – над рекой может и не быть аэростатов заграждения, которые были на тот момент самым страшным препятствием на моем пути. Высота малая. Был такой случай. Тоже над Москвой. Отрезало крыло у Тб-3, который заблудился, он так же заперся на Москву. Тросов не видно. А я знал, как они действуют.           И вот я на высоте 200 метров вывел самолет над Москвой-рекой и по ней иду, хорошо, что луна светила, все видно было и прожекторы не так страшны. А когда мы вышли на юг Москвы, то пришли в себя. Смирнов дает мне курс на север и говорит, что мы выйдем на реку Волга несколько левее Ярославля, а там довернем на аэродром. А вышли мы правее Ярославля, даже правее Костромы, и взяли вправо. Идем, идем. Я штурмана спрашиваю, скоро ли? Сейчас будет, проходим, мол, такой-то пункт… Но мы уклонились влево и далеко. Идем дальше. И я смотрю – река Волга резко берет курс на юг.

Вот тогда я говорю штурману, что находимся мы в районе города Горький, и что горючего до аэродрома у меня уже нет. А также я сказал Смирнову и радисту, что будем садиться на вынужденную. Но кругом вижу лишь торфоразработки и вот, наконец, замечаю впереди белое пятно, приличное по размеру. Думаю, что это поле, где была когда-то пшеница. Снизился на 15-20 метров, вижу стог соломы и принимаю решение – садиться, дальше лететь не было смысла. Включил аварийные баки, в которых горючего на минут 15.

Но как садиться? На брюхо? Значит, самолет поломается. С выпущенными шасси? Что там за земля? Если ноги подломятся, все равно буду отвечать – нарушил НПП. А тут еще приказ Сталина, где говорится, что без особой нужды, без шасси не садились, и это на примере нашего полка, когда несколько самолетов при этом надолго засели в поле. А при посадке с выпущенными шасси самолет мог и скапотировать. Тогда и всему экипажу могло быть только хуже. Конечно, самое простое и безболезненное решение – это посадка без колес на пузо: и экипаж цел и согласно НПП, но самолет вышел бы из строя.

Решаю садиться с выпущенными шасси, ночью на незнакомую площадку. Когда проходил над площадкой, примерно, где должен приземлиться, сбросил ПАР. Это авиаракета с парашютом, специально для вынужденной посадки, спускаясь, она освещает место посадки. А у меня не было горючего, чтобы подняться и сбросить ее на высоте. Она упала и горит на земле только для расчета. На высоте 30-40 метров захожу на посадку и выключаю моторы, шасси выпустил. Сразу чувствую кочки, начало бросать по кабине. Так, несколько шишек набил, но все кончалось нормально. Самолет цел, это уже достижение и большое. Экипаж жив, деревня рядом. Узнаем что и где, и завтра будем дома. Интересно то, что жители деревни перепугались. Думали, что немцы прилетели, залезли в погреба и сидят там.

Мы прошли по всей деревне, а название ее Калиновка, небольшая, дворов 50-60. И только идем обратно, старуха из погреба вышла нам на встречу. Мы шли по дороге и громко разговаривали, речь русская, она услышала и вылезла. А потом начали друг на друга смеяться, но людей было мало – старики да старухи, да молоденькие девчата. Ребят то никого не видел.

На другой день комиссар мой «шапку в охапку» и на аэродром Правдинск. Он был совсем близко и вот приехал бензозаправщик с воздухом. Все сделали, зарядили и запустили. Сам взлет тоже был не очень приятен. Но уже днем и полосу обошел, уже знал, где и что, а ведь мы могли ночью перевернуться, если бы я так метров 30-40 сел левее. Там дорога проходила поперек поля и очень калии были глубокими, выбитые колесами телег.

Часов 17-18 вечера мы были уже дома, это 7 ноября 1941 года. Когда я доложил Бабенко о наших мытарствах, он даже не ругал, а говорит:

- Ну ладно, сегодня ты не полетишь, иди, отдыхай…

Видите, Анатолий Михайлович, опять повезло, даже два раза подряд – над Москвой свои не сбили и сел ночью на незнакомую площадку с выпущенными шасси. И все обошлось благополучно…