wlad (wlad_ladygin) wrote in mil_history,
wlad
wlad_ladygin
mil_history

Categories:

108. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…

Оригинал взят у wlad_ladygin в 108. Что было, то было… Из личного… человека и штурмана…
    Окончание. Часть 1

      Стоит ли искушать судьбу? И как уследить за мерой в этом искушении? Для Михаила Владимирова эта грань установлена была на отметке 266 попыток испытать ее на прочность. А на 267 раз уж извини, ты пересек дозволенное судьбой и будь добр плати по счетам.  А ведь Ангел-хранитель его сделал все, чтобы он не пересекал этот трагический рубеж в 267 боевых вылетов. Но не достучался через ранимую душу его до его разума, очерствевшего за военное лихолетье к ее потугам. Да и окружающие его люди в тот момент, делали в этом судьбаносном «спектакле» все наоборот: одни, предчувствуя трагедию, противились и пытались его удержать на грани пропасти, другие наоборот, подталкивали к ней. Но Ангел-хранитель, видя, что уже ничего не поправить, сделал  для него самое главное – видать договорился с высшими силами, чтобы остался он в живых, но уже для других испытаний.
Владимиров-1
Штурман Михаил Владимиров, 1944-45 гг.

      Александр Ткачёв, автор "Охота на "Тирпица", вспоминает: «... С Владимировым я свиделся, когда Михаил Григорьевич проездом был в Москве. Глубоко запавшие страдальческие глаза странно противоречили его улыбке, которую он старался не отпускать с лица, а крепкое рукопожатие не сочеталось с шаркающей походкой. Владимиров не писал мне о своей пожизненной инвалидности из-за сильнейшей травмы позвоночника. При возвращении из своего двести шестьдесят седьмого боевого вылета, уже в 1945 году, Владимиров попал в авиакатастрофу - такую же, в какой погиб Платонов…»
      Нет, Александр Ткачев несколько неточен: характер трагедии был иным и совсем в другом контексте. А фотографию Героя в пожилом возрасте легко найти в Сети.

      Слово штурману Владимирову:

    Мой последний полет
      Последние полеты на боевое задание состоялись 8 апреля 1945 года с аэродрома Кшевицы – на автостраде Брест – Варшава 10 км северо-западнее г. Медзыжец.
      После трехлетних ночных полетов, наконец, 7 апреля 1945 года представилось возможность выполнять задание днем – бомбить окруженные войска немцев г. Данциг.
      День был солнечным, земля еще была покрыта снегом, видимость большая. Цель была видна с большого расстояния, т.к. от нее поднимался огромный  столб дыма и пыли, уходящий на юго-восток.
      При подходе мы видели массу самолетов, уходящих от цели. Над целью находилась и бомбила вторая большая группа. В это время радист докладывает, что за нами идет еще бóльшая группа и все сближаются. Когда подошли еще ближе к цели радист докладывает, что следом за нами собралось больше ста самолетов. Все наши Ил-4.
      После ухода от цели слева навстречу нам шла четвертая волна бомбардировщиков. Все бомбили Данциг. На обратном пути радист сказал, что он больше боялся столкновения, чем зениток или истребителей.
      Только теперь, днем, мы в натуре увидели свою силу, волнами давившую сопротивление противника.
      Вскоре после этого наши войска взяли г. Данциг.
      Второй вылет 7 апреля ночью бомбили аэродром Фишгаузен в 15-20 км западнее Кенигсберга.
8-го апреля 1945 года было приказано бомбить скопление войск противника в порту Хель на южной части «косы» севернее Данцига. Вылет состоялся днем, сопротивление ПВО не было. В порту кораблей тоже  не было. Зашли на цель и спокойно отбомбились и возвратились на базу.
      Полк готовился ко второму вылету на эту же цель. В боевой расчет на второй вылет я не был запланирован. А назначен был дежурным на КП полка. Откровенно говоря,  это дежурство мне не нравилось, и почему-то считал его, как наказание. В моем положении не было тяжелее наказания, чем отстранение от боевого задания.
      В душе я возмутился и обратился к командиру полка И.В. Родионову с вопросом, за что я отстранен от задания. Он мне ответил: - Не отстранен, а назначен дежурным по КП. А потом добавил: - Пусть летят молодые.
      При проверке готовности экипажей своей эскадрильи обнаружил, что штурман Шадрин не готов к выполнению задания. Я отстранил его от полета и доложил по команде. Комполка потребовал замену. Замены не было. Он спросил: - Кто полетит?  - Я полечу! – последовал мой ответ. Ничего не сказал командир, только посмотрел на меня и дает команду начальнику штаба майору Голеневу доложить в штаб дивизии об изменении.
      Я был включен в боевой расчет  экипажа молодого летчика Саенко.
      Прибыли мы на цель на 2-3 минуты раньше и на меньшей высоте, чем была задана. Вокруг порта было большое скопление мелких и крупных кораблей. Выбрав покрупнее, прицелился и сбросил бомбы. По докладу радистов, да и сам я видел, одна из десяти ФАБ-100 попала в цель. Я очень сожалел, что зашел под 90° к длине корабля. ПВО цели была не организованна, противодействие с кораблей оказалось слабым. Весь полет до этого момента был без замечаний.
      Летчик как обычно перевел винты на «малый шаг», выпустил шасси. Единственное я заметил, что третий разворот он сделал на малой высоте. При подходе к четвертому развороту высота значительно ниже обычной. Я ему говорю: - Саенко! Высота мола, тяни! Он добавил обороты. Так несколько раз я ему говорил тянуть и он тянул. А до «Т» еще далеко. Острее чувствую – высота мала: - Саенко, тяни, тяни!
      Как получилось, я не мог представить себе, что летчик не замечает потери высоты. Как-то само собой получилось, я перестал говорить ему «тяни», он и сбросил газ. Посадочное «Т» и прожектор стали уходить вверх. Их быстро покрыли темные силуэты какие-то, деревья видимо. В кабине стало быстро темнеть, и откуда-то появились, даже полились мелкие струйки разноцветных огоньков. Тут, кажется, я закрыл глаза. Больше я ничего не видел. Только почудился гром и треск.
      В это время мелькнула мысль, да, именно мелькнула «не больно»  и тут же снова мелькнула: «а какой гром был у Кости?». Больше я ничего не помню.
      Очнулся. Тихо, темно, лежу, где не пойму. Ни о чем не думаю. Только когда над головой прошел на посадку самолет я, кажется, пришел в себя и вспомнил.
      Вскочил на ноги, что есть силы, закричал: - Саенко, Саенко!
      Должен ведь сейчас самолет взорваться, подумал. Нужно экипаж спасать!
      На мой крик или просто мне показалось, что я кричал, слышу голос: - Штурман, штурман, вы живы? Я различил голос летчика.
      - А где остальные? – еще верю и жду, что самолет должен взорваться. Тут я увидел силуэт на кабине и одновременно голоса других – радистов услышал.
      - Мы здесь, штурман! А как вы?
      В это время я почувствовал острую боль в груди и пояснице и упал. Не помню, сделал хоть один шаг или нет.
Ко мне подбежал Саенко, радист, стрелок и начали меня поднимать и спрашивать, что со мной. Что им говорил, не помню. Только спросил, а самолет не горит?
      Услышав, что все нормально, я сам попытался подняться, но не мог. Мешала боль.
      Сколько прошло времени не могу сказать. Терял сознание или нет, тоже не помню. Только вижу, ребята волнуются, переживают, хотят мне помочь.
      Начали из пистолетов стрелять для обозначения себя, а потом я сказал, чтобы в моей кабине взяли ракетницу с патронами. Но ракетницы не нашли. Я рассердился: - Что? В кабину не можешь залезть? Ракетница справой стороны!
      - А кабины нет. – ответили мне радисты. Я не мог сообразить, о чем они говорят.
      - Тогда стреляйте из пистолетов, но не сразу, экономьте патроны, может быть, они еще пригодятся.
      Патроны кончились. Вытащили мой «ТТ» и по моей просьбе стреляли.
      Я знал, что мы в лесу. До старта примерно около километра. Ждали, зная, что все равно нас услышат и придут на помощь.
      Через некоторое время в кустах послышались голоса. Я узнал командира полка.  Иван Васильевич Родионов с другими офицерами  приближались к нам. Подбежал ко мне и начал интересоваться, что со мной. Потом пошел в сторону самолета и быстро вернулся. Самолет от меня был в метрах 15. Но я ничего не увидел.
      Иван Васильевич отстегнул парашютные лямки и говорит, давай я тебя понесу. Меня это удивило, как это, что я сам не могу идти? И попытался снова встать. Но не сумел. Видя это, он поднял меня,  немножко наклонился и сказал, чтобы я навалился на его спину и обхватил его руками. Я отказывался. Меня взяли под руки, сделал несколько шагов, ноги перестали слушаться. Тогда взвалил он меня себе на спину и понес. Я пытался шутить, но ничего у меня не получилось. Появилась боль в груди. Стиснув зубы, чтобы не крикнуть, я молчал.
Так он пронес меня метров 150 до санитарной машины, она стояла на опушке леса.
      Другие пытались его подменить, но он никому не уступил.
      Уложили меня на носилки, занесли в машину и повезли в дивизионный госпиталь г. Бяло-Подляска. В пути каждая кочка трясла машину и вызывала боль.
      В том госпитале, куда меня везли, работала моя жена. Как я хотел, чтобы она не видела, как меня принесут в палату.
      После стука в калитку  я с носилок увидел, что кто-то идет с керосиновой лампой открывать. Это была жена. Она пыталась осветить лицо и узнать, кого принесли.
      Не знаю почему, но грубо говорю: - Чего смотришь, лампу лучше держи, не урони. Она стала и не могла пошевелиться. Через 2-3 секунды поправила мою руку и без слов осветила путь, и меня понесли.
Я знал о ее беременности и боялся, что мое появление может вывести ее из равновесия, видимо сам того не сознавая своей грубостью не дал ей расслабиться.
      После она мне говорила, что моя грубость ее сковала и не могла сразу понять, почему так спокойно меня сопровождала.
      Когда меня положили, и она узнала обо всем, дала волю своим чувствам. Об этом я узнал позже.
      Командир полка, Иван Васильевич, убедившись, что меня положили, пожелал мне скорого выздоровления, уехал в полк. Он часто посещал меня, интересовался, как мои дела.
      День Победы застал меня в лежащем положении. Но до этого, накануне, я сделал пробные 2 шага и все.
      Утром 9 мая ко мне приехали товарищи, поздравили с Победой и врача просить начали отпустить меня на митинг. Кое-как упросили, и я и все хором. А был у нас врач, Олег Григорьевич Газенко. Он сейчас в городке Космонавтов, выступал по Ставропольскому телевиденью в 1974 году.
      Врач отпустил меня к своим в полк. Какой взрыв торжества, взрыв радости Победы, взрыв радости окончания войны!
      Побыл я со своими друзьями минут 20 и возвратился обратно. 10 мая самолетом По-2 меня отправили в Москву в Сокольники.
      Вышел я в сентябре 1945. Все зажило, голова, ребра, грудная клетка, а поясница так до сего времени беспокоит. Компрессионный перелом 3-х поясничных позвонков. Но я уже привык к этому. Кажется, что у всех так.
      Вот так закончилась моя летная карьера.
      Посмотрел я на принесенный мне моими товарищами полка фотоснимок своего самолета и не узнал. Кабины своей не нашел, двигателей. Словом - груда обломков. Как он вообще еще в таком виде сохранился. Ведь мы рубили лес от макушек до самых корней. Ребята говорили, так просека и осталась 250 метров. Поэтому радист ракетницу и не нашел.
Ил-4_тот_самый_2
Это он. Самолет Ил-4 1945 год 108 АП.
   От взрыва нас спасло то, что летчик своевременно убрал газ, от встречного потока воздуха быстро охладились выхлопные патрубки двигателей, к тому же бензина поступало мало в двигатели. Это просто догадки наши были.
      Кроме того, трудно сказать, чем бы для меня все кончилось, если бы Иван Васильевич принял решение нести меня по-другому.  Я беседовал с лечащим врачом в Сокольниках. Он прямо сказал, спасло от трагедии правильное решение перенести меня от места падения до машины на плечах, т.к. малейший перекос позвонков привел бы к параличу всего низа от них и тогда конец. Но все обошлось благополучно.

 9-17 марта 1975 г.


      Окончание: Часть 2  следует
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments