wlad (wlad_ladygin) wrote in mil_history,
wlad
wlad_ladygin
mil_history

Categories:

19. Они сражались за Родину… Письмо рядового штурмана.

Оригинал взят у wlad_ladyginв 19. Они сражались за Родину… Письмо рядового штурмана.

«Т. Сергиенко!

Первое Ваше письмо, высланное на старый адрес, очень долго меня разыскивало, и фактически с небольшой разницей я их получил оба почти одновременно. Откликаюсь на Вашу просьбу и по возможности чем-то поделюсь. Многим наглядным материалом не располагаю, т.к. многое затерялось, многое просто забылось. Часть материала выслано в другие адреса, в частности в г. Завитинск Амурской области в/ч 65348 для комнаты Боевой Славы по просьбе замполита части, который, кстати, так же, как и Вы клялся и божился, что все вернет, но он оказался не честен. Прошло уже 2-3 лет, а материалы – (память) не возвращены.

Вам мне хочется верить, и я высылаю последние свои реликвии. Копий на них у меня нет, поэтому убедительно прошу  мне их возвратить.

Коротко о себе.

Закончил харьковское училище штурманов, был направлен в 22-ой ДБАП 17 АД. Участник Отечественной войны с первого до последнего дня. До апреля-мая 1942 г. летал днем, затем переучившись на «ночников» летом 1942 г. прибыл в 455–ый полк Дальней авиации. В 22-ом полку в битве под Москвой был первый раз ранен. В мае 1943 г. над г. Спасс-Демянск   был вторично тяжело ранен. После излечения вернулся в свою часть, был назначен на штабную работу по состоянию здоровья начальником разведотделения полка. Затем дивизии.  С мечтой летать не мог расстаться и, работая начальником разведотделения  полка, по моей большой просьбе  ныне здравствующий В.К. Юспин взял на себя ответственность и запланировал меня на боевое задание (от летной работы я был полностью освобожден, т.е. забракован, плохо работала левая рука и правая нога). Помню хорошо мою большую радость, хоть и с болью, когда я успешно вновь слетал на боевое задание. Летного состава постоянно не хватало, вот этот козырь я и использовал.

Штабник из меня, прямо таки, скажем, получился не важный, не тянула эта работа, но приходилось совмещать. Таким образом, сделав десятка полтора б/вылетов после тяжелого ранения, я получил в руки документ, выданный тем же Юспиным, в котором говорилось, что такой-то чувствует себя прекрасно в любых условиях полета и задания выполняет успешно. Вот с этим-то документом я и прибыл в Сокольники в Центральный авиагоспиталь на комиссию. После угроз в адрес Юспина комиссия летать мне разрешила под наблюдением врача. Кстати, с такой формулировкой я пролетал до …ября 1953 г., т.е. по день ухода в запас. Вернувшись в часть со штабной работы меня не отпустили, как я не просил у командира дивизии. С.М. Нобокова нач. штаба тов. Захаренко, они настояли на своем и даже повысили в должности до нач. Р.О. дивизии. К этому времени вышел довольно таки серьезный приказ высшего командования о том, чтобы штабные работники систематически летали на контроль результатов бомбометания. Вот меня этим и успокоили.  И действительно, до конца войны я еще сделал  много боевых вылетов на бомбометание и фотографирование. В этих полетах экипаж дважды, а то и трижды подвергал себя  опасности над целью, т.к. с первого раза надо было сбросить боевые бомбы, а следующим заходом сфотографировать цель – (результаты бомбометания). Таких валетов пришлось много сделать с летчиками Федоровым, Азгур, Кибардиным, Шалаевым, Харченко, Потаповым, Корпачевым и др. Имел много благодарностей командования за отличные результаты  ночного фотографирования целей, таких как г. Любава, Полоцк, Орша и др. Последние боевые вылеты мои на г. Штеттин, Свинемюнде и Берлин с летчиком Кибардиным.

После окончания войны с Германией в составе группы был направлен на Дальний восток, где принял участие в войне с Японией. В 1946 году 109-ый полк был переброшен в Сев. Корею и расформирован. Я был назначен штурманом эскадрильи  303 БАП, где прослужил до 1950 г. В 1950 г направлен в г. Кировоград в училище летчиков штурманом эскадрильи, где и служил до дня ухода в гражданку. Вот уже восемнадцатый год тружусь на заводе «Южгидромаш». Работаю старшим мастером ОТК. Жена тоже участница Отечественной войны, бывшая радистка первого класса роты связи  455-го полка, а затем работавшая в роте связи  при 48-ой дивизии – (девичестве фамилия Русева Мария Александровна). У нас дочь 1945 г. закончила институт, замужем, имеем внучку 2-лет. Сын закончил техникум, и в мае этого года ждет призыва в Армию.

Вот короткий кусок из моей биографии, наиболее полный воспоминаниями, впечатлениями, переживаниями и радостями. Хотя с каждым годом все больше болят старые раны, но, тем не менее, остаешься гордым тем, что в трудную годину для Родины не струсил, не продал, не оказался сволочью. Это успокаивает.

Вы просите описать эпизоды из моей боевой работы и фронтовых друзей. Конечно для Вас не секрет, что каждый боевой вылет – это уже в какой-то степени эпизод, особенно выраженный с риском для жизни в первый период войны, когда мы работали днем. Прямо скажем, очень и очень мало осталось нас в живых. 22-ой Дальнебомб. авиаполк был пятиэскадрильного состава. Более пятидесяти самолетов были в его штате. В первые  дни войны теряли до 15-17 самолетов за один боевой вылет от огня истребителей и ЗА. Полк несколько раз пополнялся, вливались в него остатки таких же разбитых частей (имея  виду технику и людей) и к марту 1942 г. в нем остался живым один штаб, вспомогательные службы и порядка 6-8 экипажей летного состава – (разнобой) и 2-3 избитых, латанных машин.

Приведу справку, которую поведал мне В.К. Юспин: 53 и 109 БАП потерял 109 экипажей до 01.01.1942 г., а до конца войны еще 29  из всех сделанных боевых вылетов – 5578 б/вылета. Много напрасных потерь по причине той, что мы не умели воевать. Обстановка требовала, враг рвался к Москве, прикрытие истребителей практически отсутствовало, действовали по целям преимущественно с малых и средних высот, т.е. становились хорошей мишенью. И вот кто пережил это пекло до перехода на ночную работу, многие из тех и дотянули до конца войны.

Обстановка требует

Зима с 1941 на 1942 г. Базируемся на аэродроме Серпухов. Вместе с нашим 22 –ым полком находится и группа Бицкого – (ночники). Со всем недавно сформированная группа Бицкого, преимущественно из летчиков ГВФ, уже успела себя зарекомендовать. Замполитом у него был т. Морозов, тоже летчик, соревнующийся с Бицким по количеству боевых вылетов. И вот результат их очередного ночного бомбометания было приказано сфотографировать нашему экипажу. Помню хорошо – ясный морозный день, ни облачка, высота над целью 2500 метров, таково задание. Результаты на аэродроме ожидает генерал – представитель ставки. Над целью нас встретили ураганным зенитным огнем и летчик Тарасевич (погибший в конце войны, сгорел на взлете) инстинктивно  в момент фотографирования отклонился с курса, о чем подтвердили снимки, отпечатанные тут же на аэродроме. Результат съемки, плохо (захвачена было половина ж.д. станции) показывал результат работы ночников. Я помню угрозу генерала в адрес Тарасевича тут же его расстрелять. Но поостыв, приказал вылететь немедленно и повторить съемку. Правда сжалился, повысив высоту  до 4000 м. Съемку произвели удачно, самолет получил до 15 пробоин, и меня ранило в левый пах. Наше счастье, что не было истребителей противника. Обстановка требовала.

Все ли мы сразу родились героями?

Конечно нет, тем более не обстрелянный воин, как говорят, новичок. Каждая новая сложная обстановка может заставить изрядно поволноваться и даже растеряться. Я часто, до смешного, вспоминаю случай, который произошел со мной в первые дни войны. Совершал я, кажется, третий или четвертый боевой вылет. Болезнь каждого летчика, после отрыва на взлете поскорей убрать шасси. Опытному это сходит, а ухарю обходится боком. Потянувшись к ручке уборки шасси, он невольно отдал штурвал от себя, машина просела и чиркает винтами за землю. Не случайно это учтено и в НПП, что уборка шасси допускается на определенной высоте. Этот пункт записан кровью многих экипажей. Так и получилось и у нас, машина просела, задела землю и поползла в конце аэродрома на животе. Зажигание сразу не выключил он, выхлоп в карбюратор и горим. Летчик кричит: - Горим, спасайся!.. Одно сознание, что пожар и начнут рваться бомбы, заставляет торопиться. Но вот выскочив с кабины, как во сне, не могу быстро бежать, почему-то не могу догнать остальных членов экипажа, и только пробежав метров сто от самолета опомнился, что не снят парашют и он бьет под коленки и мешает. На ходу сняв его, убежал в укрытие. Повторись это, уже бы не растерялся. Вот какие курьезы иногда бывают.

Верить? Не верить!

После переучивания на «ночников» при штабе Дальней Авиации, нас группа штурманов прибыла в 455–ый БАП в м. Туношное –(Ярославль), в том числе штурманы – Бакаев, Кутумов, Гузанов, Терехин, Захаров, Хорьков и др. Меня сразу же спарили с летчиком Федором Дубновым, имеющим дневные боевые вылеты. В порядке тренировки и слетанности экипажа сделали с ним два полета по маршруту в сложных ночных условиях и, по которым я убедился, что это человек не верит ни приборам, ни штурману, ни радисту. В полете он постоянно спрашивал меня, в каком положении находится самолет, с креном или нет, правильно ли мы летим по маршруту и т.д. На мое замечание, что ты меньше гляди по сторонам, а больше смотри на приборы, он реагировал болезненно и тут уже во власть входили его командирские права, о которых он старался подчеркнуть в воздухе. Неверие в свои силы или определенная трусость его страшно нагнетали нервозную обстановку в экипаже.

Эти его черты проявились и в первом нашем совместном боевом вылете летом 1942 г. на г. Орел. Отбомбившись по цели, встали на обратный курс и вот тут –то и проявилось его настоящее самодурство. Несмотря на то, что я полностью уверен в правильности следования по маршруту и не нуждаюсь в дополнительном контроле для счисления пути, он приказывает радисту запросить пеленг нашего аэродромного пеленгатора. Пеленг дают с ошибкой на 130 градусов, он , не обращая на меня внимание, берет этот курс. После долгого убеждения выполняет мою команду, но тут же опять заставляет радиста запросить, вновь дают с ошибкой этого же порядка. И он вновь следует  по новому курсу пеленгатора. Выскочив на р. Волга севернее г. Горького, я ему говорю, что не верь пеленгатору, мы вышли туда-то и туда-то.  Не поверив мне продолжает полет  до израсходования  горючего. Сели на рассвете в поле на шасси под г. Казань. На второй день прибыли на свой аэродром. В ту ночь по вине пеленгатора рассеялись вне своего аэродрома  до 10 экипажей, некоторые сели на живот. Больше мне с ним  боевых вылетов совершать не пришлось. После солидной проработки командованием полка он заболел. Проболев две недели разбился на провозном полете около деревни Лютово ( в зоне аэродрома Туношное). Жалко, что с ним погиб замечательный летчик, человечный человек, командир нашей 3-ей эскадрильи Скворцов и стрелок-радист (фамилию не помню). Заключение комиссии по катастрофе: борьба в воздухе, друг у друга вырывали управление. Видимо и здесь он не поверил приборам, не поверил старшему опытному товарищу. В ту ночь боевой работы полк не проводил из-за сложных метеоусловий. Облачность 10 баллов, нижняя кромка облаков на высоте  400-500 метров. Руководил тренировочными полетами В.К. Юстин и Голубенков.

Настоящее боевое крещение

23 мая 1943 г. нашему экипажу было приказано осуществить роль зажигальщика по цели г. Спасс-Демьяновск с высоты бомбометания 3500м. Облачность над целью до <8> балов, сильная дымка. По данным разведки – большое скопление живой силы и техники противника.  Впереди в эшелоне шел осветитель, который вырвался на цель  и сбросил бомбы на три минуты раньше положенного времени. Когда подошли мы, САБы уже догорали, и сходу из-за сильной дымки цель обнаружить не удалось. Потеряв высоту до 2000 м, встали на боевой курс, цель обнаружена. Уже будучи схваченные прожекторами,  (до 10 штук) и находясь под ураганным огнем ЗА, сбрасываю бомбы. Осколки снарядов бьют по самолету, мы в сплошном кружении разрывов. Летчик бросает самолет, выходя из прожекторов. Ветер гуляет по моей кабине, потому что много выбито плексигласа осколками. Встаем на обратный курс следования, и тут же заклинивает левый мотор, винт останавливается. nbsp; Только теперь я обнаруживаю, что сильно болит левая рука, осматриваюсь и вижу, что кисть не повинуется и болтается безжизненно. Выше локтя три сквозных пробоины, приборная доска у меня разворочена. Кое-как  перетянув руку, уточняю курс следования (компас остался целым, маршрут проходил через Калинин и на Ярославль). Идем на одном моторе, который неумолимо продолжает греться, с потерей высоты. Летчик жалуется, что онемела правая нога, т.к. все время приходится давить на правую педаль. Ночь темная, предлагает покинуть самолет, ибо запас высоты где-то до 1000 м. Я ему говорю, что я ранен и тяжело. После этого (помню хорошо его слова): - Никому не покидать самолет, спокойствие (а радисты <стрелки> уже зашевелись выпрыгивать). Не дотянем, садимся на живот». И далее просит: - Николай, если можешь, помоги давить на правую педаль. Я попытался поднять ногу и не смог, только почувствовал теперь, что она ранена и в сапоге мокро от крови (сквозной прострел и перебита кость). Так с потерей высоты мы дошли до траверзы г. Волоколамск. Хоть и ночь темная, но замечаю, что предметы под нами уже перемещаются быстро, значит земля близко. Летчик кричит, что его высотомер показывает уже 30 метров, включает фару, которая еще хуже слепит. Я бросаю в разбитые окна ракеты, которые тоже ничего не дают, т.к. подсвечивают уже сзади и вдруг последняя надежда – какое-то посветление ландшафта впереди, под нами толи стерня, толи трава. Я кричу: - Плюхай! – (т.е. сади на живот). Убран газ, чувствую, что коснулись земли, чуть подскочили, об что-то ударились сильно и все стихло, сидим, все живы. Помогли мне выбраться, кое-чем перетянули раны. В скором времени стало рассветать, командир  корабля организовал подводу и доставил меня до медпункта, откуда в г. Волоколамск, где сделали первую обработку, а оттуда в Москву в ЦАГ.

Мне опять повезло. Ведь окажись я где-то в прифронтовом госпитале, обязательно бы «укоротили» мне конечности. Это же настаивали и в Волоколамске в гражданской больнице, где я лежал три дня. Но я не дал и правильно сделал. Угрожали гангреной и т.д. А в ЦАГ меня спасли, хоть и уродливая рука, но своя, которая еще многое смогла сделать и помогает и сейчас.

Справка:

  1. А ударились сильно, как оказалось потом, о кучу бревен, сложенных в штабель, ранее закопанных на поле в шахматном порядке вертикально, как средство борьбы с немецким воздушным десантом. Выкопаны за несколько дней до нашего приземления. Тут нам опять повезло, а то бы разодрало, как буряк на терке.
  2. В самолете было около 250 пробоин осколков снарядов.
  3. Несколькими пробоинами была пробита штурманская сумка (планшет) и я сразу прикинул, что это будет хорошей памятью после войны, но когда вернулся из госпиталя, узнал, что ею пользовался штурман нашей эскадрильи Антонов и вместе с нею погиб. Жалеть пришлось не о сумке, а о человеке.
  4. В любую темную ночь на малой высоте опытный глаз всегда отличит переходы окрасок ландшафта местности, что лес, вода всегда будут просматриваться темными, а травяное поле или со стерней – более светлыми.

Все о себе, да о себе!.. А о друзьях-товарищах?

Даже трудно выделить из них кого-то, все они строили горнило испытаний войны, все пережили тревожную, но не пустую жизнь, а это, по-моему, самое серьезное испытание из всех, что есть в жизни.  Маловеры, трусы (вроде Щербины, Дубнова и др.) сходили со сцены, довольствовались малым. Ярко сидит у меня в памяти образ штурмана Алексея Захарова, на которого даже обижались летчики, что он по несколько раз заходил на цель, сбрасывая по одной две бомбы, стараясь точнее поразить цель, но в то же время неоднократно подвергая экипаж опасности. И вот после войны он был необоснованно арестован и осужден. Говорили, что что-то не так сказал. Не знаю его дальнейшую судьбу, но в битве с врагом он был честен, он был нашим советским человеком, он был чересчур храбрым.

Наглядным примером для всех был комиссар 455-го полка Куракин, который сделал много боевых вылетов в качестве штурмана. Непосредственное участие в боях комиссаров авиационных частей – явление не весьма частое.

Вспоминается летчик Борис Кочнев, постоянный весельчак и шутник. Где Кочнев – там обязательно залихватский смех. Помню, после боевого вылета на КП обращается он к Симакову: - Батя, тебя сегодня видел в полете. Тот спрашивает: - Где? Отвечает: - Там-то и там-то, ты трубку выбивал о борт, сильно летели искры. (Симаков курил трубку).

Образы замечательных летчиков, таких, как Иконников Владимир, Федор Брысев, Захар Иванов, Николай Белоусов, Владимир Уромов, Антон Шевелев, Иван Федоров, Болдырев, Булгаков, Кибардин, Василий Койнов, Сергей Карымов, Саша Леонтьев, штурманов: т. Ларкина, Крылова, Неводничего, Стогина, Гаврюшина, Селина, Колчина, Кутумова, Голова, Лысова, Шевченко, Цетлина, Антонова, Гузонова, Баскакова, Терехина, радистов: Мартемьянова, Мотова, Пузанова и многих, многих других всегда останутся в моей памяти живым примером их ратного подвига в Великой Отечественной Войне. Вы просите сообщить адреса фронтовых товарищей. У меня есть адреса Юспина, Карымова, Кочнева, Брысева, Иконникова, Леонтьева, Мотова, Баскакова, Цетлина, Белоусова. Все они живут в районе Московской зоны и я думаю, что, если Вы встречались с Б. Корбут, то он их Вам наверное дал. Если  же нет, то при Вашем желании я могу сообщить. Другие адреса, коими я располагаю мало Вас устроят.

Со своей стороны хочу сказать Вам т. Сергиенко, что Вы взялись за очень нужное дело. Все мы смертны, придут года и если не воссоздать историю части сейчас, то через десять лет ее вообще можно не создать. Вот, к примеру, на одном из высылаемых мной снимков многих нет уже в живых. Умер, Захар Иванов, Умер Ларкин, умер Погорецкий – это только я знаю, а о судьбе многих не слышал со дня окончания войны, может и их многих нет среди нас.

История нужна не ради истории, а для будущих поколений, что бы человек будущего низко поклонился в ноги человеку нашего времени.

Не секрет, что сейчас при живых свидетелях войны многие черствые люди с портфелем любым путем стараются смазать достоинства и заслуги иного честного фронтовика  или умолчать и даже не заметить. Ведь ношение орденов сейчас не в моде и внешне вроде бы выглядим одинаково, но когда вынужденно напомнишь о себе, то и не рад. Лозунг « Никто не забыт и ничто не забыто» прекрасно звучит на бумаге. Вот уже несколько раз я обращаюсь в местные органы с единственной просьбой – обменять мне квартиру и поселить меня хотя бы на третий этаж (я живу на пятом). Большей площади я не прошу, у меня двухкомнатная и мне достаточно, но мне тяжело подниматься, я ранен, несколько раз лежал в больнице с сердцем, ревматизмом и вот сегодня пишу Вам письмо, а завтра ложусь в больницу снова.  Ответ один – не можем. Посылаю в подтверждение ответ Горисполкома. Им все же спасибо за то, что ответили, а другие организации вообще не отвечают. Т. Сергиенко, возможно по долгу работы Вы как-то связаны с комитетом ветеранов войны, то помогите разбудить некоторых чиновников, а я уже боюсь схватить инфаркт в очередном с ними разговоре, потому и отступился. Таю в себе обиду, да и только.

Если ничего не сможете помочь, письмо горсовета то же вышлете обратно. А жилья в городе строится достаточно и в своем ответе они не объективны.

Кажется, коротко и все. Чем еще могу служить, обращайтесь, теперь уже адрес Вы знаете точно.

С уважением гвардии майор запаса Александров

13/IV-71 г.»

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments