wolfschanze (wolfschanze) wrote in mil_history,
wolfschanze
wolfschanze
mil_history

Categories:

Савинков

16 августа 1924 года органами госбезопасности в Минске был арестован Борис Савинков, выведенный на территорию СССР в результате операции "Синдикат-2". Одновременно с ним был арестован Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь и его жена, любовница Савинкова Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь. В отличии от Савинкова перед судом они не предстали. Александр Дикгоф-Дерентал выступал на суде в качество свидетеля, Любовь - даже в качестве свидетеля не выступала. Были отпущены, трудились. В 1937 году Александр Аркадьевич был арестован и ОСО приговорен в 5 годам заключения, в 1939 году приговорен к расстрелу. Что случилось с Любовью Ефимовной я так и не нашел.

Интересно взглянуть на арест Савинкова с другой стороны, не со стороны органов, а со стороны Л.Е. Дикгоф-Деренталь, и эту возможность дает отрывок из ее дневника, опубликованного в 90-х годах в журнале "Служба безопасности"
Этот дневник — не литературное произведение. Это простой и правдивый рассказ одного из членов нашей организации, арестованного вместе со мной и Александром Дикгоф-Деренталем. Госпожа Дикгоф-Деренталь силою вещей была очевидицей всего, что произошло в Минске и в Москве в августе этого года. События, о которых она говорит, разрушают много легенд. Я бы хотел, чтобы иностранный читатель, читая эти страницы, отдал бы себе хоть до некоторой степени отчет в том, что в действительности происходило в России, — в той России, которая после разоривших ее войн и
Революции, восстанавливается мало-помалу из развалин. Я бы хотел также, чтобы иностранный читатель научился хоть немного любить великий народ, который после всех испытаний находит в себе силы выковывать новый государственный строй, в основу которого он кладет равенство и справедливость.
Борис САВИНКОВ
Октябрь 1924
Внутренняя тюрьма. Москва.

Пятница, 29 августа 1924 г.
Сегодня в полночь будет пятнадцать дней с тех пор, как мы перешли границу.
В воскресение будет две недели, как мы на Лубянке.
Эти дни запечатлелись в моей памяти с точностью фотографической пластинки. Я хочу их передать на бумаге, хотя цели у меня нет никакой.
15 августа.
На крестьянской телеге сложены чемоданы. Мы идем за ней следом. Ноги наши вымочены росой. Александр Аркадьевич двигается с трудом: он болен. Сияет луна. Она сияет так ярко, что можно подумать, что это день, а не ночь, если бы не полная тишина. Только скрипят колеса. Больше ни звука, хотя деревня недалеко.
Холодно. Мы жадно пьем свежий воздух, — воздух России. Россия в нескольких шагах от нас, впереди.
— Не разговаривайте и не курите!.. На опушке нас окликают:
- Стой!
Польский дозор. Он отказывается нас пропустить. Мы настаиваем. Люди в черных шинелях начинают, видимо, колебаться. Борис Викторович почти приказывает, и мы проходим.
Фомичев вынимает часы. Без пяти минут полночь.
Чемоданы сняты с телеги. Возница, русский, плохо соображает в чем дело. Но он взволнован и желает нам счастья. Теперь мы в мокрых кустах. Перед нами залитая лунным светом поляна. Фомичев говорит:
— Сначала я перейду один. Андрей Павлович ждет меня на той стороне.
Он уходит. Он четко вырисовывается на белой поляне. Вот он ее пересек и скрылся. Через минуту вырастают две тени. Они идут прямо на нас.
— Андрей Павлович?.. — спрашивает Борис Викторович, близоруко вглядываясь вперед.
Двенадцать часов назад Андрей Павлович в Вильне расстался с нами. Он поехал проверить связь с Иваном Петровичем, красным командиром и членом нашей организации.
Мы берем в руки по чемодану и гуськом отправляемся в путь.
Из лесу выходит человек. Это Иван Петрович. Звенят шпоры, - он отдает по военному честь. Сзади кланяется кто-то еще.
- Друг Сергея, Новицкий - представляет Андрей Павлович. - Он проводит нас до Москвы.
Мы выехали в Россию по настоянию Сергея Павловского. Он должен был приехать за нами в Париж. Но он был ранен при нападении на большевицкий поезд и вместо себя прислал Андрея Павловича и Фомичева.
Фомичев - член П.С.Р. и связан с Борисом Викторовичем с 1917 года.
Я смотрю на Новицкого. Он похож на офицера. На молодом, почти безусом лице, длинная, клинышком, борода.
Мы идем быстро, в полном мол-чаньи. За каждым кустом, может быть, прячется пограничник, из-за каждого дерева может щелкнуть винтовка.
Пролетела сова. Это третий предостерегающий знак: утром разбилось зеркало и сегодня пятница — дурной день. Мы идем уже больше часа, но усталости нет. Мы идем то полями, то лесом. Граница вьется, и мы мало удаляемся от нее. Но вот в перелеске тарантас и подвода. Лошади крупные, — «казенные» —' говорит Иван Петрович. Андрей Павлович и Новицкий достают шинели и полотняные шлемы. Шлемы по форме напоминают германские каски. Борис Викторович, Александр Аркадьевич и Андрей Павлович переодеваются. Их сразу становится трудно узнать.
До Минска нам предстоит сделать 35 верст.

16 августа.
На заре мы сделали привал в поле. В небе гаснут последние звезды. Фомичев объявляет со смехом:
- Буфет открыт, господа.
Он предлагает водки и колбасы. Мы браним его за то, что он забыл купить хлеба.
Андрей Петрович стоит в стороне. У него на губах насмешливая улыбка. Или это мне показалось?
Лошади трогаются. Вот, наконец, и дома. Приехали. Минск.
Мы останавливаемся у одного из домов на «Советской». Здесь мы отдохнем и вечером уедем в Москву. Поднимаясь по лестнице, я говорю:
- В этой квартире живет кто нибудь из членов нашей организации?
- Да - улыбаясь, отвечает Новицкий.
Мы звоним. Нам открывает высокий молодой человек в белой рубашке с открытым воротом. У него бледное, очень суровое, хотя и с мелкими чертами, лицо, и холодные небольшие глаза. Я колеблюсь. Такими, за границей, представляют себе «комиссаров».
Я чувствую смутное беспокойство. Я присаживаюсь к столу. Неожиданно открывается дверь. На пороге стоит человек огромного роста, почти великан. Он в военной форме, с приятным лицом. Он удивлен. Это, наверное, хозяин. Я встаю и подаю ему руку.
Приносят завтрак. Александр Аркадьевич не ест ничего. Он ложится в этой же комнате на диван. Я несколько раз прошу хозяина сесть вместе с нами за стол. Но он отказывается. Он говорит:
- Визита дамы не ожидал. Позвольте, я сам буду прислуживать вам.
Я спрашиваю Андрея Павловича, почему с нами нет Фомичева?
— Он в гостинице, с Шешеней. Он вечером придет на вокзал.
Бывший адъютант Бориса Викторовича, Шешеня, служит теперь в красной армии. Он приехал в Минск из Москвы встретить нас. Он уже взял билеты на поезд. Андрей Павлович показывает мне их. Потом он поднимает рюмку и говорит:
— За ваше здоровье... Мне нужно быть в городе. До свиданья.
За столом остаемся мы трое: Борис Викторович, Новицкий и я. Вдруг с силой распахивается двойная дверь из передней:
— Ни с места! Вы арестованы!
Входят несколько человек. Они направляют револьверы и карабины на нас. Впереди военный, похожий на корсиканского бандита: черная борода, сверкающие черные глаза и два огромных маузера в руках.
Первые слова произносит Борис Викторович:
— Разрешите продолжать завтрак?
Красноармейцы с красными звездами на рукавах выстраиваются вдоль стен; Несколько человек садится за стол. Один, небольшого роста, с русою бородой, в шлеме, располагается на диване рядом с Александром Аркадьевичем.
— Как жалко, что я не успел побриться... — говорит Борис Викторович.
- Ничего. Вы побреетесь в Москве, Борис Викторович... - замечает человек в черной рубашке, с бритым и круглым, спокойным лицом. У него уверенный голос и мягкие жесты.

17 августа.
— Москва!
5 часов утра. Мы выходим по одиночке. Около каждого из нас караул. Борис Викторович садится в закрытый автомобиль с опущенными занавесками на окнах. Александр Аркадьевич и я — в другой, открытый.
Театральная площадь. Огромный портрет Ленина, сделанный из цветов. Потом какая-то улица. Потом здание. -Это и есть знаменитая Лубянка... - говорит Александр Аркадьевич.
Лубянка. Тюрьма, из которой «никто не выходит». Безконечная лестница. Один из надзирателей мне говорит:
— Следуйте за мной.
Я жму руки моим товарищам. Коридор, еще один коридор. Дверь. В комнате женщина с суровым лицом. Она отдает приказания:
— Снимите шляпу... Снимите платье... Снимите юбку... Снимите кольца...
— Даже обручальное?
-Да.
Она запускает руки в мои волосы. Потом собирает вещи.
— Вы не имеете права носить собственное платье...
Но надзиратель просовывает в дверь узелок: туфли, шелковые чулки, ночную рубашку. Эту рубашку приняли, очевидно, за платье... Все мое, собственное. Женщина передает мне каждую вещь отдельно и она видимо недовольна.
У меня нет подвязок и чулки мои поэтому падают. В ночной рубашке и падающих чулках я иду за надзирателем по коридору. Открывается дверь. Я вхожу и слышу, как меня запирают на ключ.
В первый раз в жизни я нахожусь в тюрьме.
Я осматриваю мое жилище. Камера высокая и большая, но в ней темно, несмотря на солнечный день. Я подхожу к окну. С внутренней стороны решетка, с наружной - железный щит. Он закрывает окно спереди и с обеих сторон. Свет проникает только в отверстие наверху.
На полу паркет. Стол. Электричество. Но нет табуретки. Досчатая койка с соломенным тюфяком. В дверях «иуда» - глазок.
Приносят обед: суп, в котором плавают небольшие кусочки мяса и тарелку каши. Приносят также и чай.
Приносят воды. Я умываюсь в ведре:
- Вам еще не разрешено выходить в уборную.
Я прошу погасить огонь. Надзиратель, видимо, изумлен и оставляет мои слова без ответа. Я начинаю дремать, не смотря на электрический свет. И вдруг вздрагиваю от внезапного шума. Мыши. Я боюсь мышей. Я бросаю в них туфлей, но они продолжают скрестись Мне хочется плакать.

18 августа.
Понедельник. Я второй день в тюрьме. Каждое маленькое событие принимает размеры большого: шаги в коридоре, визит надзирателя и т.д. Неизвестно почему, время идет очень быстро...
В камеру входят Гудин и Орлов, бывший «друг Сергея». Оба в белых рубашках. Вероятно, на улице жарко... Они спрашивают, нет ли у меня заявлений... Гудин выходит и возвращается с надзирателем. Надзиратель несет мой ручной саквояж. Я отбираю большой красный шелковый платок, подарок моей подруги, Пелиты, пудру и зеркало. Гудин говорит:
- Эти вещи должны сперва пройти через администрацию тюрьмы.
Чтобы развлечься, я занимаюсь гимнастикой. В то же время я хочу понять, что я чувствую. Я не чувствую ничего: ни желаний, ни страха. После обеда, я засыпаю.

19 августа.
- В уборную!
Я спрыгиваю с койки. Я радуюсь, что в первый раз могу выйти из камеры. В уборной сколько угодно воды. И «глазок» не открывается вовсе.
Уборная в двух шагах. Я слышу, как мимо проходят все арестанты. Я стараюсь узнать шаги Бориса Викторовича и Александра Аркадьевича. Напрасно. Узнать их я не могу. Приносят «Правду», «их» официальный орган. Ни слова о нашем аресте. Это странно. Приносят также две книги. Одна из них - «Три сердца» Джека Лондона. С каким наслаждением я начинаю читать! Герои романа действительно герои: они красивы, храбры и благородны. Они не похожи на Андрея Павловича! Я читаю весь день.
Я просыпаюсь. Кто-то вошел в мою камеру. Надзиратель. Он худ, высок, у него маленькая голова и он одет чище, чем остальные. Почти каждый человек похож на какое-нибудь животное. Этот человек похож на змею. Почему такой поздний визит?
Он подает мне красный платок Пе-питы. Пудры и зеркала администрация не разрешила.
Я кладу платок в изголовье, чтобы не чувствовать жесткого тюфяка. Мысленно я вижу Пепиту, молодую, очаровательную жену нашего друга Рейлли. Она со слезами умоляла нас не ехать с Андреем Павловичем в Россию.
- Он коммунист! Коммунист! - повторяла она.
Меня будят снова.
— На допрос!
Передо мной стоит тот же надзиратель. Да, в «их» привычках допрашивать людей ночью.
Мы идем по пустым коридорам. Открытая настежь дверь. По выбеленной комнате ходит рыжий человек в белой блузе. Мне приходит на ум: «Под рукой имеется доктор, на всякий случай... на случай, если «допрос» произведет на меня слишком сильное впечатление».
Лестницы, опять коридоры. Опять лестницы. Лабиринт. Надзиратель отворяет, наконец, дверь. В большой, полуосвещенной комнате, вокруг стола сидят три человека. Один из них Пиляр.
Пиляр указывает мне на кресло, напротив себя.
Лампа с желтым абажуром освещает моих следователей. Из них старшему 30 лет. На стене, в тени, портрет Ленина. Ленин читает «Правду».
- Мы вас не будем допрашивать. Мы хотим с вами побеседовать и ничего не запишем. Расскажите вашу биографию.
Я рассказываю.
—Значит, вы больше парижанка, чем русская?
— Да, я всегда жила во Франции и во
Франции же училась — в одном из лицеев Парижа. Я была в России только однажды, в 1917 г., после революции.
— Вы говорите, что были членом «Союза защиты Родины и Свободы», а товарищи ваши отрицают это. Что же, значит, они говорят неправду? — строго перебивает Пиляр.
— Да. Они хотят меня спасти. На их месте вы, вероятно, сделали бы то же.
Допрос продолжается. Меня расспрашивают о Ярославском восстании и о нелегальной работе в Москве. Но я не чувствую никакого давления: никто не требует, что бы я называла фамилии.
— Есть у вас жалобы?
— Нет. Наоборот. Признаюсь, я поражена той корректностью, которую встретила здесь.
— Вы нас принимали за диких зверей?
- Почти. Я очень боялась пыток и хамства. Я даже хотела взять с собой яду, что бы не отдаться живой в ваши руки. Я не успела во время его получить...
— Тем лучше. Было бы жалко... Меня уводят. Вероятно, час ночи.

20 августа.
В тюрьме образцовый порядок. Утром вас будят, просовывают через двери метлу. Вы подметаете камеру. Потом вы идете в уборную. Потом принесут, чай, сахар, папиросы и черный хлеб. Около полудня (часов у меня нет...) обед. Вечером суп и снова чай. Через час снова уборная. В 10 часов — спать. В коридорах ни звука, ни одного грубого слова... Кроме пайка, я получаю: булку, молоко и «Правду».
Сегодня среда, но в газете все еще нет ничего. Не думают ли они «ликвидировать» нас втихомолку?

21 августа.
Я прочла все книги. Я мечусь по камере, как по клетке. В газете нет ничего.

22 августа.
На столе обед, но мне не хочется есть. Не хочется ничего. Отворяется дверь.
— На допрос.
Может быть, я что-нибудь наконец, узнаю!
Я иду по тем же коридорам, что и прошлою ночью. Один надзиратель идет впереди меня, другой сзади.
Меня вводят в большой кабинет. За столом сидит человек, — тот самый, который по моей просьбе, заменил во вторник Пиляра. Его зовут Иваненко. Он просит садиться. В открытое окно сияет весело солнце и видна часть Москвы. Это очень приятно после темной камеры...
Мой следователь крепкого телосложения. Он украинец. У него черные, живые глаза. Перед ним лежит моя сумочка. Ее у меня отобрали при входе в тюрьму.
- Вы парижанка. Вы не можете обойтись без пудры. В вашей сумочке есть все, что вам нужно...
Я не верю своим ушам. Я открываю сумочку и достаю зеркальце. Я шесть дней не видела своего лица. Оно мне ка-
жется странным, — более молодым, потому что без косметики. Как можно так похудеть в такое короткое время!..
Несмотря на «сумочку», Иваненко допрашивает меня с соблюдением всех правил. Он записывает мои ответы.
- Какова была ваша роль в Москве, в 1918 г., в тайной организации? В Рыбинске, во время восстания? В Париже в 1919 и 1920 г.г. в бюро антикоммунистической пропаганды «Унион»? В Варшаве, в 1920 г., в Русском политическом комитете? На фронте, во время Мозыр-ского похода?
Я говорю о себе правду, но не называю ничьих фамилий.
— Я должен пока прекратить допрос. Мы продолжим его завтра, в 2 часа... — и Иваненко берет телефонную трубку:
— Уведите № 55.

23 августа.
Я читаю и перечитываю «Правду», включая объявления. Если «они» делают для народа только одну десятую долю того, что пишут, то и это уже очень много... Я пробую курить. Но я не умею проглатывать дым, и курение мне не доставляет никакого удовольствия.
День тянется без конца. Вероятно, допрос отложен. Уже сумерки, а Иваненко мне сказал: в 2 часа.

24 августа.
Меня разбудили колокола. Воскресение. Сейчас же после обеда меня зовут на допрос.
— Я был занят вчера — говорит Иваненко. — Продолжим. Где вы жили в Москве в 1918 г.?
Я молчу.
- Вы вправе не отвечать. Но этот адрес имеет теперь только исторический интерес: ваша квартира служила штабом «Союза защиты Родины и Свободы».
Кого я могу скомпроментировать? Камни? Я говорю:
— Гагаринский переулок, 23.
— Где жил Борис Викторович?
— Не знаю.
- В таком случае, как же он держал связь с Александром Аркадьевичем?
- Через одного офицера.
- Кто был этот офицер?
- Я не желаю отвечать. Иваненко смеется.
- Любовь Ефимовна, вы не хотите назвать даже Флегонта Клепикова, знаменитого Флегонта, который отказался подать руку министру-председателю Керенскому, и который всюду, как тень,
сопровождал Бориса Викторовича. Но ведь это уже история.
- А если вы к Флегонту пошлете другого Андрея Павловича?
Иваненко смеется еще громче.
-Теперь, когда Борис Викторович в наших руках, никто из его организации нас больше не интересует. С «савинков-цами» покончено... Кстати, Андрей Павлович хотел бы поговорить с вами...
-Я не хочу видеть этого господина...
— В таком случае, я не настаиваю. Входит Орлов.
- Борис Викторович попросил свидания с вами. Свидание состоится в 2 часа, в моем кабинете.
Я определяю время приблизительно, — по медному чайнику. Вода сохраняет свою теплоту в продолжение 3-х часов. Она уже холодна. Час, назначенный для свидания, наверное, уже пришел. Я хожу из угла в угол, хожу без конца.
- На допрос.
Опять безконечные коридоры. А надзиратель, который идет впереди меня, не торопится и волочит ноги.
В комнате несколько человек. Я с трудом узнаю того, который поднимается мне навстречу. В казенном, мятом, слишком широком костюме, без воротника, без пуговиц на рубашке... Я жму ему руку. Я смотрю на его лицо. Оно похудело. Но нет ни подергиваний, ни тика. Оно дышит полным спокойствием. Раньше, чем Борис Викторович заговорил, я уже поняла все.
— У вас довольно мужества? Я шепчу:
-Да.
- Военная коллегия судит меня через день или два. Вас и Александра Аркадьевича будут судить отдельно. Я счастлив: меня заверили — он оборачивается к кому-то, — что ни вам, ни ему не грозит смертная казнь.
Я закрываю лицо руками.
- Но вы же сказали, что у вас достаточно мужества...
Мужество у меня было, когда я думала, что нас, всех троих, ожидает одинаковая судьба. Но это неравенство, неожиданно лишило меня его.
— Успокойтесь... — говорит Борис Викторович, почти сердито.
— Любовь Ефимовна, выпейте пива. Пиво лучше, чем валериановые капли, -советует Елагин.
Кроме Елагина, в комнате находится еще Орлов. Мы сидим за столом. Я с трудом овладеваю собой.
— Вы очень похудели — говорит Борис Викторович. — Вы должны быть довольны. В Париже для того, что бы похудеть, вы делали бог знает что...
Он шутит. Я знаю, что он хочет, что бы я была на высоте положения, - что бы я не заплакала.
- Очень тяжело в тюрьме? - спрашивает он меня.
- Нет, не очень.
- Тем лучше. Ведь вам вероятно долго придется сидеть... И у вас никого нет в России. Ни родных, ни друзей. Я не могу себе простить, что я согласился на
ваши просьбы, что я позволил вам обоим ехать со мной... Любови Ефимовне и Александру Аркадьевичу будет разрешено писать, когда меня больше не будет? — спрашивает он, обращаясь к Елагину и Орлову.
- Конечно.
Мы беседуем. Минутами я перестаю понимать о чем говорят и слезы мешают мне видеть. Тогда Борис Викторович смотрит на меня строго.
Он говорит о своем сыне, маленьком Льве.
- Я взял с собой только одну фотографическую карточку — моего сына. Но у меня ее отобрали.
Орлов встает и уходит в соседнюю комнату. Он приносит фотографическую карточку:
— Вот она, Борис Викторович.
Борис Викторович доволен. Он показывает Елагину маленького мальчика с голыми ногами. Мальчик стоит у стога сена. А я думаю: «Тому, кто должен умереть не отказывают ни в чем, даже в свидании».
Свидание кончено. Меня уводят. Борис Викторович целует мне руку. Он так спокоен, что мне хочется громко кричать.
Я выхожу из комнаты, я прохожу через другую, ноги мои подкашиваются и я хватаюсь за ручку двери. Я не падаю, потому что меня подхватывают чьи-то сильные руки. Надзиратели, почти относят меня в мою камеру. Мне дают воды.
Сколько времени была без чувств — не знаю. Надзиратель входит с ужином и ворчит:
— Надо есть.
Как много доброты умеют вкладывать простые русские люди в слова и в жесты...

25 августа.
Бессонная ночь, потом заря, потом утро, потом уборная, потом надзиратель с чаем. Я лихорадочно ожидаю «Правды».
Обыкновенно ее приносят вместе с обедом. Вот, наконец, и обед. Но «Правды» не принесли... Я спрашиваю надзирателя:
- А газета?
- Сегодня ничего не передавали для вас.
«Они» не хотят, что бы я знала. Значит, ночью Бориса Викторовича...
Я не схожу с койки весь день. Ежеминутно приоткрывается «глазок». Я слышу в коридоре шопот, шаги...
Вечером кто-то входит:
— Идите за мной.
Без мысли, как автомат, я иду вслед за кем-то. Отворяется дверь и передо мной стоит Борис Викторович.
Мы говорим о девяти днях, которые только что пережили - об аресте, об Андрее Павловиче, обо всем:
— Вы знаете, я рад вас видеть, но...
- Но что?
— Пиляр мне обещал дать свидание с вами наедине перед расстрелом.
Радость видеть Бориса Викторовича исчезает. Я молчу.
— А Александр Аркадьевич?.. Ведь он ничего не знает...
- Когда вас судят?
- Позавчера Тарновский, очень молодой человек с большими голубыми глазами, кстати сказать, прекрасно воспитанный, вручил мне обвинительное заключение.
-И?..
— Обвинительное заключение требует моей казни не один, а десять раз.
Молчание. Потом Борис Викторович говорит:
— Знаете ли вы что нибудь о Сергее? У меня не хватило духу спросить про него Пиляра. Мне так же страшно было бы узнать, что он нас предал, как то что он расстрелян.
— Это он написал письмо. И он на свободе.
Борис Викторович только что говорил о своей смерти, как будто речь шла о постороннем человеке. Но это известие о Сергее потрясает его.
- Я все предвидел. Я не предвидел одного, — что организация, которая была моей последней надеждой, существовала только в воображении чекистов и что Сергей мог нас предать.
Борис Викторович ходит по камере.
- Вы не понимаете... Когда 18 лет назад я ждал, как сегодня смерти, в царской тюрьме, я был спокоен. Я чувствовал, что вся Россия со мной. Если я мог бежать из Севастопольской крепости, то единственно потому, что простые люди, солдаты, мне помогли... А теперь! Дзержинский мне сказал, что 100 000 рабочих, без всякого давления с чьей либо стороны придут и потребуют моей казни, - казни «врага народа»!.. Горский, бывший начальник Минской Че-ка дал мне прочитать показания наших агентов в Белоруссии. Сожженные деревни, расстрелянные крестьяне, звезды, вырезанные на теле у коммунистов... Это превосходит все, что можно вообразить...
Борис Викторович не столько разговаривает со мной, сколько думает вслух.
— Еще в 1923 г. я отдал себе отчет в поражении не только «белых», но и «зеленых». Это отразилось на «Коне Вороном». Но Андрей Павлович и Фомичев приехали из Москвы. Они рассказывали о «новых» людях, которые ведут борьбу против коммунистов. Я знал, что монархисты побеждены, что ка-деты побеждены, что социалисты-революционеры побеждены и что мы побеждены тоже. Но как я мог прекратить борьбу, зная, что в самой России, не за границей, а в России, русские люди, демократы, продолжают бороться и что они надеются на меня, — на мою помощь и руководство?.. А в Минске мне в одну минуту стало ясно, что вся эта организация не что иное, как умная ложь, ловушка, расставленная чекистами для меня! «Новые» люди не борятся против коммунистов. Они с ними. Даже Сергей...

26 августа. Я спрашиваю:
- Нет никакой надежды? Борис Викторович улыбается:
— Мне 45 лет. Какое имеет значение, 10 лет больше или меньше?..
Он продолжает:
- Александра Аркадьевича еще не допрашивали, и поэтому я его не увижу до моего процесса. И после процесса тоже не увижу, конечно... Бедняга! Он ничего не знает и, разумеется, каждый день ожидает расстрела. Но Пиляр сказал мне, что жизни его не грозит опасность, и что вам угрожает самое большее 3 года тюрьмы. Я так измучился мыслью, что из-за меня вы оба попали в ловушку!.. Помните ли вы «Колчака»,-старого крестьянина, который называл коммунистов-чертями?
-Да-
— Он был взят в отряде «зеленых». Я был уверен, что он расстрелян. Он сослан всего на 3 года... А здесь 3 года в сущности, всего один год.
— Каким образом?
— Все приговоры автоматически уменьшаются на половину. Кроме того, амнистии. Возьмите например пресловутый процесс эс-эров. Два года назад смертная казнь была им заменена 5-ью годами тюрьмы. Но некоторые из них, как например Донской, уже на свободе. Что же касается Гоца и других, то они живут в совхозах, почти свободно и имеют выходные дни. Тарновский мне объяснил, что настоящей тюрьмы теперь в России не существует, кроме предварительного заключения. Но предварительное заключение не может продолжаться больше 24-х месяцев.
— А за границей на эс-эров смотрят, как на мученников!
— Но Гнилорыбова они расстреляли...
— Почему? Ведь ему было разрешено вернуться в Россию.
- Это очень сложно. Я читал показания Гнилорыбова. Он был арестован приблизительно через месяц после своего возвращения. Он мечтал стать своего рода «донским диктатором». Когда его арестовали, он рассказал все, что знал и запутал много невинных людей. Очевидно, он испугался, что его расстреляют, потому что пытаясь бежать, разбил голову следователю. После второй попытки побега, его расстреляли... Не знаю, но мне кажется, что у коммунистов две меры. Одна для тех, кто был связан с царизмом, другая для рабочих и крестьян, напр, для «Колчака» и для тех, кто при царе участвовал в революционном движении, напр, для эс-эров. Посмотрите, как они обращаются со мной, с их злейшим врагом!.. Елагин мне говорил, что до сих пор никто из социалистов не был казнен, за исключением Фанни Каплан. Правда, были случаи, когда социалистов расстреливали на фронте, но взятых в бою, с оружием в руках.
Но тут же Борис Викторович, заметив впечатление, произведенное на меня его словами, прибавляет:
— Не увлекайтесь иллюзиями. Я не эс-эр и не меньшевик. Ко мне это относиться не может.
Отворяется дверь:
- № 60.
Борис Викторович выходит и возвращается через минуту:
— Суд назначен на завтра, в 10 часов утра.
Он шагает из угла в угол.
- Кстати, знаете ли вы, кто сидел раньше в этой камере? Патриарх Тихон... Передо мною стоит дилемма. Для меня ясно, что я ошибался, что мы все ошибались. Ясно уже давно, с 1923 года. Одно из двух: либо умереть, не признаваясь в своей ошибке и смертью своей снова звать на борьбу. А борьбу эту я считаю уже безплодной, если не вредной... Или иметь мужество умереть, признавшись в своем заблуждении. В первом случае, за-границей заклеймят моих «палачей». Но еще тысячи русских людей погибнут зря, без пользы для России. Во втором случае - заклеймят мою память... Что бы понять, что мы совершенно побеждены, надо бороться так, как боролся я, надо пережить крушение последних надежд, как я его пережил в Минске, и быть здесь, в России. Пусть в тюрьме, но в России.

27 августа.
Борис Викторович, наверное, уже в зале суда. Приговор будет объявлен не раньше, чем завтра вечером. В «Правде» по прежнему нет ничего. Значит, Александр Аркадьевич не знает кого судят сегодня. Я в моей камере, как зверь в клетке. Снизу слышатся удары молота. Кто-то поет. Очевидно, ремонт. Мне кажется, что вечер никогда не наступит.
Я беру книгу по астрономии. Я перечитываю несколько раз одну и ту же страницу. Иногда, я по чайнику стараюсь определить время.
Вероятно, теперь часов восемь... Щелкает ключ. Я вижу, как в коридоре Борис Викторович прощается с Орловым. Орлов в длинной, военной шинели.
— Я очень устал...
Он вынимает из кармана сандвич и виноград.
-В перерывах меня караулили 5 красноармейцев и молодой командир. Он был очень любезен. Это он принес мне поесть...
Молчание. У него такой утомленный вид, что я не решаюсь его спрашивать ни о чем.
— Зал заседания был полон. Был Калинин, несколько членов ЦИКа и много рабочих... Процедура очень проста. У меня нет защитника и так как я не отрицаю ничего, то в свидетелях нет нужды. Когда я расскажу до конца все 7 лет моей борьбы с коммунистами, суд вынесет приговор. Председатель, Ульрих, придирается ко мне. Он ловит меня на ничтожных противоречиях. Как будто я могу помнить все мелочи моей жизни!.. Да и к чему меня ловить, раз я принимаю ответственность за все?.. Пока я не назвал себя, большинство присутствующих не знало, кого судят! Сообщение о моем аресте появится в газетах одновременно с приговором. Вероятно это делается для того, что бы избежать скопления народа около здания суда... Я отказался называть фамилии. Я называл
только умерших. Но об иностранцах я говорил откровенно. Кто тот русский, который меня осудит за это?.. Многие из нас пользовались помощью иностранцев в борьбе против коммунистов.

28 августа.
Борис Викторович мне сказал: «Во всяком случае, мы увидимся еще раз после приговора. Пиляр обещал мне это...»
Я лежу без движения на койке. Такое ожидание ужасно. В тюрьме оно ужасно вдвойне.
Я не знаю сколько времени я лежу... Скрипит замок. Я притворяюсь спящей. Ведь это, наверное, надзиратель... Входит Борис Викторович.
— Перерыв до 8-и часов.
Он долго молчит. Потом говорит внезапно:
— Я признаю Советскую власть. Это моя обязанность, как моей обязанностью было ехать в Россию... Когда меня больше не будет, напишите Филосо-фову, Вере Викторовне и Рейлли и постарайтесь объяснить им то, что издали им покажется необъяснимым... Я очень мучился эти дни. Но теперь я принял решение, и я спокоен. Я постараюсь заснуть до конца перерыва.
Опять ожидание. Где то, вероятно, в соседнем доме, хрипит граммофон, и каждую минуту приоткрывается «глазок». Чтобы не думать, я считаю до тысячи. Кончив, я начинаю сначала.
Я единственный близкий Борису Викторовичу человек, который знает, что его ожидает сегодня. Все остальные узнают «после».
Тихо. Умолкли все звуки. Который же теперь час?..
Наверное, очень поздно. А если, после приговора, Бориса Викторовича повели прямо на место казни?..
В коридоре шаги. Борис Викторович входит в камеру. С ним надзиратель.
— Вы не спите? Уже 3-ий час... Я молчу.
— Какая вы бледная!.. Конечно, расстрел. Но суд ходатайствует о смягчении наказания.
Надзиратель приносит горячего чаю.
— Суд совещался 4 часа. Я был уверен, что меня расстреляют сегодня ночью.

29 августа.
«ВЦИК заменил осужденному Борису Викторовичу Савинкову смертную казнь 10 летним лишением свободы».
Внутренняя тюрьма
Сентябрь 1924
Tags: история, органы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments